Неточные совпадения
Едва я успел в аудитории пять или шесть раз в
лицах представить студентам суд и расправу университетского сената, как вдруг в начале лекции явился инспектор, русской службы
майор и французский танцмейстер, с унтер-офицером и с приказом в руке — меня взять и свести в карцер. Часть студентов пошла провожать, на дворе тоже толпилась молодежь; видно, меня не первого вели, когда мы проходили, все махали фуражками, руками; университетские солдаты двигали их назад, студенты не шли.
Трагическая смерть цыганки, жены начальника хора, — действительный случай. И
майор, родственник
лица, от которого ведется рассказ, являлся каждый год на ярмарку, как жандармский штаб-офицер, из губернского города.
Майор закрыл
лицо руками и заплакал.
У Миропы Дмитриевны при этом все
лицо перекосилось от злой гримасы:
майор просто показался ей сумасшедшим.
— Да, на днях, — отвечал вновь испеченный
майор, садясь и по возможности равнодушным тоном, хотя в
лице и во всей его фигуре просвечивало удовольствие от полученного повышения.
Это был подвижный человек, лет сорока семи, среднего роста, с добродушно-хитрым татарским выражением
лица. Уроженец Казани, он учился в тамошней гимназии и начал службу в канцелярии графа Панина в первую турецкую войну, перешел потом к московскому главнокомандующему князю Долгорукову-Крымскому, который назначил его правителем своей канцелярии и выхлопотал чин премьер-майора.
Взглянув на
лицо Устинова,
майор чутко угадал, что тот, должно быть, принес вести недобрые.
Майор, запахнув халатик, подкрался на цыпочках к двери и осторожно заглянул на дочь из своей комнаты. Тревога отеческой любви и вместе с тем негодующая досада на кого-то чем-то трепетным отразились на
лице его. Нервно сжимая в зубах чубучок своей носогрейки, пришел он в зальце, где сидела Нюта, не замечавшая среди горя его присутствия, и зашагал он от одного угла до другого, искоса взглядывая иногда на плачущую дочку.
Майор не договорил, но по
лицу его скользнуло что-то сдавленное, горькое, колючее.
Действительно,
лицо его было страшно в эту минуту. Мрачные глаза потухли, а на висках и в щеках, словно железные, упруго и круто заходили старческие мускулы.
Майор только уперся напряженными пальцами в стол и стоял неподвижно. Он ломал себя нравственно, делал над собою какое-то страшное усилие, пряча в самую сокровенную глубину души великий груз своего неисходного горя. Устинов, отвернувшись, слышал только, как раза два коротким, невыразимо-болезненным скрежетом заскрипели его зубы.
Гнут танцевал «по-гусарски», прохаживаясь более насчет пощелкиванья каблуками да позвякиванья шпорами,
майор же выступал, как и всегда, истинным бурбоном, с таким выражением
лица и всей фигуры, как будто подходил к фельдмаршалу на ординарцы.
Старый
майор, опустясь перед постелью на колени и тихо склонившись
лицом к холодеющей руке дочери, молился почти без слов, но какою-то глубокою, напряженною, всю душу проницающею молитвою.
Несколько раз мимо его промелькнула горничная; дежурный чиновник промчался куда-то; гувернантка повела на прогулку пару детей madame Гржиб, а
майор все ждет себе, оправляясь да покрякивая при проходе каждого
лица, и все с надеждой устремляет взоры на дверь, ведущую в покой губернаторши.
Спешным шагом, и почти что рысцой направился он в Кривой переулок, где жила Лидинька Затц. Но в Кривом переулке все было глухо и тихо, и у одного только подъездика полицмейстерской Дульцинеи обычным образом стояла лихая пара подполковника Гнута, да полицейский хожалый, завернувшись в тулуп, калякал о чем-то с кучером.
Майор поспешно прошел мимо их, стараясь спрятать в воротник свое
лицо, чтобы не видели его, словно бы, казалось ему, они могли и знать, и догадываться, куда он идет и кого отыскивает.
Бесстрастное, гладко выбритое чиновничье
лицо Ворошилова и в эту минуту было невозмутимо, но его серо-голубые глаза не без участия следили за конвоируемым
майором.
Синтянина стала мочить Катерине Астафьевне голову и прыскать ей
лицо, а
майор снова обратился к квартальному, который в это время сошел с дрожек и стоял у него за спиной.
«Это что-нибудь недоброе!» — мелькнуло во взгляде Ларисы, брошенном на Синтянину; та поняла и, сама немного изменясь в
лице, сказала
майору...
В кабинете начальника было изречено слово о немедленном же и строжайшем аресте
майора Форова, показавшего пример такого явного буйства и оскорбления должностного
лица; в канцеляриях слово это облеклось плотию; там строчились бумаги, открывавшие Филетеру Ивановичу тяжелые двери тюрьмы, и этими дверями честный
майор был отделен от мира, в котором он оказался вредным и опасным членом.
Генеральша торопливо оправилась и зажгла спичкой свечу. Огонь осветил пред нею обросшую косматую фигуру
майора Филетера Форова, к которому в исступлении самых смешанных чувств ужаса, радости и восторга, припала полновесная Катерина Астафьевна. Увидев при огне
лицо мужа, майорша только откинула назад голову и, не выпуская
майора из рук, закричала: «Фор! Фор! ты ли это, мой Фор!» — и начала покрывать поцелуями его сильно поседевшую голову и мокрое от дождя и снега
лицо.
Об отсутствующих же нечего было и говорить, он во всю свою болезнь ни разу не вспомнил ни про Горданова, ни про Висленева, не спросил про Филетера Ивановича и не полюбопытствовал, почему он не видал возле себя коренастого
майора, а между тем в положении всех этих
лиц произошли значительные перемены с тех пор, как мы расстались с ними в конце третьей части нашего романа.
Майор во все время пути стоял на возу на коленях и держал голову Подозерова, помертвелое
лицо которого начинало отливать синевой, несмотря на ярко освещавшее его солнце.
Этот восьмиверстный переезд на возу, который чуть волокла управляемая бабой крестьянская кляча, показался Форову за большой путь. С седой головы
майора обильно катились на его загорелое
лицо капли пота и, смешиваясь с пылью, ползли по его щекам грязными потоками. Толстое, коренастое тело Форова давило на его согнутые колена, и ноги его ныли, руки отекали, а поясницу ломило и гнуло. Но всего труднее было переносить пожилому
майору то, что совершалось в его голове.
Два внезапно появившиеся
лица крестьянами узнаны: это не были совсем неизвестные люди, это наши старые знакомые — священник Евангел и отставной
майор Филетер Иванович Форов.
Двое конвойных с ружьями ввели в середину каре Орлова. Он шел, потупившись. Его широкое, сухое, загорелое
лицо, слегка тронутое оспой, было бледно. Несколько минут чтения приговора нам казались бесконечными. И
майор, и офицеры старались не глядеть ни на Орлова, ни на нас. Только ротный капитан Ярилов, дослужившийся из кантонистов и помнивший еще «сквозь строй» и шпицрутены на своей спине, хладнокровно, без суеты, распоряжался приготовлениями.
Так как ему предписывалось и в эту минуту выражать в своем
лице чрезвычайно много счастья и благородства, то он и сделал это немедленно, как-то особенно сощурив глаза, смеясь и кивая на
майора головой.
Наш
майор, затянутый, с оранжевым воротником, с налитыми кровью глазами, с багровым угреватым
лицом, кажется, не произвел на генерала особенно приятного впечатления.
— Я бы лично не решился вам ответить на этот вопрос, — отвечал мне А. А., — но у меня есть документ компетентного
лица, а именно и. д. инспектора артиллерии маньчжурской армии генерал-майора Михеева, который вполне разрешит интересующий вас вопрос… Я покажу его вам…
Налево от входа из лагеря, в тени, далеко ложившейся на землю от уцелевшей в этой стороне ограды, сидели друг к другу
лицом, придерживая на коленях шахматную доску, Преображенского полка
майор Карпов и драгунского своего имени полковник князь Вадбольский.
Авдей подошел к убитому. На его сумрачном и похудевшем
лице выразилось свирепое, ожесточенное сожаление… Он поглядел на адъютанта и на
майора, наклонил голову, как виноватый, молча сел на лошадь и поехал шагом прямо на квартиру полковника.
Отставной
майор забился в угол, — ни дать ни взять провинившийся школьник; выражение его
лица являло смесь смущения и досады; глаза его покраснели…
А в действительности, это — коренастый, толстоватый человек лет за пятьдесят, с красным
лицом, лысиной, хриплым голосом, с манерами и всей общей повадкой какого-то не то отставного
майора, не то хозяина мелочной лавочки.
Майор с злобным выражением в
лице оглянулся назад и пошел рядом с генералом.
Окончательно растерявшийся Иосаф начал вылезать из телеги, и странная, совершенно неожиданная сцена представилась его глазам: на задней галерее господского дома, тоже какого-то обглоданного, сидела пожилая, толстая и с сердитым
лицом дама и вязала чулок; а на рундучке крыльца стоял сам
майор Одинцов, в отставном военном сюртуке, в широких шальварах и в спальных сапогах.
Служебный кабинет графа Зырова. Огромный стол весь завален бумагами и делами. Граф, по-прежнему в пиджаке, сидит перед столом;
лицо его имеет почти грозное выражение. На правой от него стороне стоят в почтительных позах и с грустно наклоненными головами Мямлин и князь Янтарный, а налево генерал-майор Варнуха в замирающем и окаменелом положении и чиновник Шуберский, тоже грустный и задумчивый.
Владимир Иваныч; входит Мямлин, плешивый господин, с женской почти физиономией и с необыкновенно толстым задом, и генерал-майор Варнуха, худенький, мозглый малороссиянин, с длиннейшими усами, с неглупым, но совершенно необразованным выражением в
лице.
Рано всех собутыльников описанной попойки обежал вестовой от усатого
майора или ротмистра, который командовал эскадроном и представлял своим
лицом высшую полковую власть в месте расположения.
Вечер в таких домах кончается рано, в 8 часов здесь уже спят. А после того как больные легли спать, в 11 часов ночи, покои их обходил дежурный надзиратель по заведению, унтер-офицер Коноплев. Оба эти должностные
лица, обойдя покои, явились к смотрителю
майору Колиньи и доложили ему о совершенном благополучии того самого отделения, где к утру оказался такой неожиданный и такой несчастный случай.
Майор только махнул рукой и начал рассказывать ему, как подлец Филька сшиб лошади копыто, рассказывал длинно и в конце концов даже к самому
лицу его поднес больное копыто с гноящейся ссадиной и навозным пластырем, но Вывертов не понимал, не чувствовал и глядел на всё, как сквозь решетку. Бессознательно он простился, влез в свою бричку и крикнул с отчаянием...
Наташа спокойно повторила свой вопрос, и
лицо и вся манера ее, несмотря на то, что она продолжала держать свой платок за кончики, были так серьезны, что
майор перестал улыбаться и, сначала задумавшись, как бы спрашивая себя, в какой степени это можно, ответил ей утвердительно.
Но в полдень адъютант полка с серьезным и печальным
лицом пришел в общую землянку Денисова и Ростова и с прискорбием показал форменную бумагу к
майору Денисову от полкового командира, в которой делались запросы о вчерашнем происшествии. Адъютант сообщил, что дело должно принять весьма дурной оборот, что назначена военно-судная комиссия и что при настоящей строгости касательно мародерства и своевольства войск, в счастливом случае, дело может кончиться разжалованьем.
Недалеко от Пьера, шел видимо пользующийся общим уважением своих товарищей пленных толстый
майор в казанском халате, подпоясанный полотенцем, с пухлым, желтым, сердитым
лицом.
Толстый
майор, пыхтя и разрознивая шаг, обходил куст по дороге; отставший солдат, запыхавшись, с испуганным
лицом за свою неисправность, рысью догонял роту; ядро, нажимая воздух, пролетело над головой князя Багратиона и свиты и в такт: «левой — левой!» ударилось в колонну.
Наташа испуганными глазами заглянула в
лицо раненого офицера и тотчас же пошла навстречу
майору.